– Когда мосье не забывает, он засыпает! – прорычал Леже, вновь обретая уверенность. – А что потом?

Дебур, считая, что при таком допросе из него нельзя извлечь ничего существенного, спустился, чтобы расспросить консьержку. На одной из ступенек лестницы он заметил почти целый окурок великолепной сигары.

– Герэн! – позвал он.

Красное и толстощекое лицо жандарма показалось над перилами верхнего этажа.

– Подбери эту сигару. И посмотри, не найдешь ли чего-нибудь еще на лестнице.

Он постучал в дверь мадам Бертран. Она открыла ему, принял самый достойный и суровый вид.

– Когда вы убирались на лестнице, мадам? – внезапно спросил он.

– Я убираюсь каждый день! – выкрикнула она оскорбленно. – Что и говорить, дом содержится очень чисто!

– В каком часу, мадам? Это очень важно. Из-за этого у людей могут быть неприятности.

– Позавчера утром, – призналась она, подумав.

Когда он вернулся в квартиру, Леже продолжал изводить Гордона вопросами. Не имело значения, были ли эти вопросы связаны с преступлением или нет. Главное – это привести Гордона в разваренное состояние. Это была испытанная тактика. Для Леже проводить допросы с пристрастием

– Уже двадцать лет живут в Париже и не имеют вида на жительство?

– Я постоянно путешествую, – солгал Гордон без малейшего угрызения совести.

Многие американцы, подобно ему, уклонялись от этой формальности. Не регистрироваться ни в полиции, ни в налоговой, инспекции, ни в многочисленных обязательных кассах, свирепствующих во Франции, представляло собой вид свободы, будь это даже свобода от бумажной волокиты. Эта последняя пугала Гордона больше, чем полиция.

– Месье путешествует? И с каким горючим?

– Не понимаю... Вы хотите сказать, какая у меня машина. У меня ее нет. Впрочем, я не умею водить машину.

Раздался смех Леже. Он на короткое время стал славным папашей, каким, вероятно, бывал дома, после сытного семейного обеда, сидя перед телевизором. "Ничто так, как смех, не может обнаружить умственный уровень человека", – подумал Гордон.